Музыка, Медицина и Чудеса

Я – счастливый человек. В тот момент, когда мне казалось, что мои противоречивые стремления ничто не может примирить, и они так и будут без толку подтачивать меня изнутри и хаотично выплёскиваться на многострадальных ближних всю оставшуюся жизнь, со мной произошло чудо. Точнее, так: чудо стало моей профессией.

Потому что, несмотря на доказательность, кохрановские обзоры, аккредитационный экзамен и обязательные курсы повышения квалификации, музыкальная терапия, по сути своей, остаётся тем же, чем была тысячелетия назад: шаманством, волшебством.

aa-woods-2006

Профессия музыкального терапевта опасна тем, что постепенно к чуду привыкаешь, начинаешь воспринимать его как норму. Вчера и сегодня мне случилось об этом два напоминания, и я поняла, что об этом нужно написать. Чтобы не забывалось.

Я работаю музыкальным терапевтом в отделении гематологии и онкологии одной из бостонских клиник. Большую часть года я работаю со студентами – практикантами, но сейчас как раз окончился летний семестр, а осенний “ещё и не думал начинаться”, и я решила, в очередной раз, на время поменять график и поработать с пациентами, которым музыкальной терапии обычно не достаётся.

Смена графика влечёт за собой настроженную реакцию пациентов: люди с опаской относятся к новому, к тележке с джембе и разноцветными шейкерами, к гитаре в большом чёрном кофре, к моим вопросам и предложению помузицировать вместе. Этот четверг был как-то особенно неудачен, и с утра я долго сидела в небольшой угловой кухоньке, играя “атмосферную музыку” то на гитаре, то на флейте, в попытках приручить опасливых, и обличая себя мысленно в недальновидности и отсутствии мастерства. В довершение всего, мне казалось, что доктора и медсёстры, конечно же, непременно осуждают меня в мыслях за пустую трату другоценного рабочего времени.

Мимо меня почти прошла пожилая женщина и вдруг остановилась. Я посмотрела на неё и поздоровалась. “Что это за инструмент?” – спросила она. “Флейта”, – ответила я и начала рассказывать о роли народной флейты в жизни северо-американских индейцев. “Очень красиво”, – сказала женщина. “Хотите я поиграю для вас в боксе?” – ухватилась я за шанс сделать в этот день хоть что-то полезное. “Не знаю. Нужно спросить у моей подруги. Она пациент, она пусть и решает”, – ответила женщина.

Рядом с боксом, за занавеской, происходил консилиум медсестёр, которые обсуждали что-то приглушёнными голосами и закатывали при этом глаза. Пожилая женщина с седыми волосами сидела в кресле. Кроме подруги, в боксе были молодой человек и девушка – родственники женщины. Пациентка внимательно выслушала мой (повторный) рассказ о флейте, поиграла на чилийской погремушке из козьих копыт, качала головой в такт “All you need is love”, улыбалась и шутила. Мы поговорили о её родной стране, бременских музыкантах, народных африканских песнях и чилийских обрядах, реггей и фолке…

Как только, через полчаса, я вышла на минуту из бокса, чтобы принести новые музыкальные инструменты, старшая сестра, мой босс и ангел-хранитель, схватила меня за плечо и зашептала: “Она улыбается! Неужели это правда?” – “Улыбается, и шутит, и играет. Почему бы ей этого не делать?” – “Никто из медсестёр никогда не видел её улыбающейся. Она всегда раздражена и всем недовольна. Ей невозможно угодить. Её все боятся. ПОЗДРАВЛЯЮ!”.

Сказать, что эти слова удивили меня, мало. Они были как гром среди ясного неба. Напоминание об очевидности, данности, к которой привык настолько, что не замечаешь и не ценишь её, как воздух, воду, хлеб.

Я вошла обратно в бокс и посмотрела на женщину в кресле другими глазами. Глазами задёрганных медсестёр. Глазами родных, уставших от её капризов и переживающих сеанс музыкальной терапии как драгоценную, неожиданную передышку. Женщина улыбнулась мне.


У музыкального терапевта есть дар начинать общение с каждым человеческим существом с чистого листа, с презумпции невиновности, с предположения добра и таланта в нём, давая шанс проявиться настоящему, сущему.

И это всегда чудо.

У музыкального терапевта есть дар своим музыкальным присутствием создавать безопасную среду, приют и прибежище человеческой радости, которая часто просто не может проявиться в иной, повседневной реальности. 

И это всегда чудо.

Об этом нельзя забывать. Это нельзя принимать как данность.


На следующее утро, в пятницу, я была встречена восклицанием медсестры, большой чёрной Люсьен: “Слава Богу, она здесь!”. “Она здесь! Музыка здесь!” – закричала она в один из боксов химиотерапии и, обернувшись ко мне, сказала уже спокойно: – “Пациенты спрашивали о Вас. Номер шесть”.

В номере шесть были Тори и её подруга Хелен. Тори – профессор одного из престижных вузов. Область её специализации далека от изящных искусств, но уже две пятницы подряд мы подолгу музицируем вместе. Не могу сказать, что это были простые для меня сессии. Тори разговаривала минимально и почти без интонаций, смотрела в сторону, подпевала тихо, как если бы её вовсе не было в комнате, и требовала песню за песней, испытывая мой несовершенный английский восемью-словами-втиснутыми-в-один-такт в песнях Джейсона Мраза. Терапевтические отношения выстраивались медленно и напряжённо, и присутствие то одной, то другой подруги не помогало, как это часто бывает, поиску общего “потока”, а, напротив, становилось препятствием, отбрасывая меня то и дело в сторону, на мель, в то время как женщины солидаризировались в своей замкнутости друг на друге. И всё же каждый раз Тори просила, требовала моего прихода. Для меня это было загадкой.

Я мысленно перекрестилась, вдохнула и вошла в бокс, как входят в холодную реку. Едва поздоровавшись, Тори потянулась к моей папке-песеннику. Я не передала папку ей, – она так и осталась лежать на тележке – , а вместо этого предложила: “Что если сегодня мы начнём с маленького барабанного круга?” “Да”, – сказала, поколебавшись, Тори. Посмотрела на медсестру, которая подвешивала капельницу, потом на меня, прямо в глаза, полуулыбнулась как бы виновато и сказала: – “Сегодня новое лекарство. Я боюсь, что мне может стать плохо, что опять будет аллергия”. Медсестра озабоченно и сочуственно покачала головой. “Мы смешаем новое лекарство с музыкой и посмотрим, что получится”, – сказала я. Все тихо рассмеялись, и я начала играть на джембе, выстраивая общее пространство, приглашая Тори и Хелен присоединиться.

Мы провели вместе сорок пять минут – всё время от начала и до окончания капельницы с новым лекарством. Тори взяла у меня джембе после первой же импровизации и играла на нём всю сессию. То и дело в бокс заходила Люсьен, чтобы проверить самочувствие Тори. Когда пакет с лекарством опустел, Люсьен, сияя, сказала, что, кажется, проблем нет. Тори кивнула и сказала, что у неё бывает тяжёлая реакция почти на каждое лекарство. Но почему-то аллергии не было ни разу в те дни, когда есть музыка. “Да, это просто удивительно!” – подтвердила Люсьен. Тори добавила: “Конечно, я понимаю, что это может быть эффект плацебо, но всё же…”. Я кивнула. “И… я начала брать уроки гитары”, – сказала Тори и улыбнулась, глядя мне в глаза.


Когда, уходя, я проходила мимо приёмной, где я играю и общаюсь с пациентами по утрам в “час пик”, я вспомнила, как на прошлой неделе утром в эту комнату вбежала сестра-инструктор и, сделав страшные глаза, начала объяснять, что мне срочно нужно пойти в отделение химиотерапии, потому что в фармацевтическом киоске внештатная ситуация, все девять пациентов всё ещё без лекарств, в ожидании, и начинают нервничать, и что сейчас “что-то будет”. 

Я пришла и долго работала в режиме нон-стоп, переходя из одного бокса в другой, покрывая звуками, словами, взглядом, активным вниманием – закипавшие в пациентах раздражение и страх, размышляя о том, что в такой ситуации, конечно же, хороши все средства – и талончики на бесплатную парковку, и горячий обед для всех пациентов за счёт клиники, и шутки медсестёр, и музыкальная терапия… И только заполняя медицинские карты и почти в каждую вписывая слова “снижение тревожности” в графе “Клинические цели”, я вспомнила-пережила, как менялись лица пациентов во время музицирования, как уходило напряжение из рук и плечей, как дыхание и речь успокаивались и беспокойство сменялось принятием ситуации. Как морщинки на лицах медсестёр разглаживались и уступали место улыбкам, когда они видели, что их пациентам хорошо и спокойно.


Я долго (не) решалась заводить блог, памятуя о том, что с журналистикой я рассталась довольно давно, и, в основном, из-за того, что проговоренные мысли почти всегда вдруг оборачиваются банальными и неполными. И всё же мне кажется сейчас, что блог этот необходим. Для того, чтобы не забывать о чуде. Для того, чтобы свидетельствовать об этом чуде другим.

На этой странице я буду, по мере сил, рассказывать об обыкновенных чудесах в жизни обыкновенного музыкального терапевта. Разумеется, почти все имена и названия изменены, в интересах конфиденциальности.


Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

w

Connecting to %s